Приказной быт иркутского общественного управления второй половины XVIII в.

Вы здесь

Версия для печатиSend by emailСохранить в PDF

Строго говоря, прилагательное «приказной», «приказные» трактуется как «имеющий какое–либо отношение к Приказам» – органам государственного управления в XVI – XVIII веках. После замены при Петре I приказов коллегиями сам термин, однако, не исчез, «приказными», уже неофициально, стали именовать любых канцелярских служащих: канцеляристов, подканцеляристов, копеистов, пищиков.

Приказная среда во все времена была достаточно специфи­ческим сообществом со своими бытовыми и поведенческими нормами и правилами, являясь неисчерпаемым кладезем литературных сюжетов и излюбленным объектом острой со­циальной сатиры.

Приказная служба в Сибири наряду с общероссийскими чертами, имела и ряд особенностей, сформировавшихся в силу особенностей геополитических и социально–экономических. В Иркутске из всех управленческих структур второй половины XVIII века наиболее полно представлено городское обществен­ное управление: в Государственном архиве Иркутской области сохранились сборники дел и документов практически за каждый год, начиная с 1760–го. Таким образом, представляется возможным проследить некоторые особенности приказного Иркутска, бытовавшие в городском (губернском) магистрате и земской избе, начиная именно с этого периода и заканчивая открытием городской думы в 1787 г.

Как свидетельствуют документы, самая большая проблема состояла в кадрах. Речь даже не шла о сугубо профессиональных навыках, каковым считался хорошо поставленный удобочитае­мый почерк. Трудно было подобрать людей элементарно гра­мотных. Нередки были случаи, подобные описанному в 1766 г.: «…Но здесь в магистрате, как о том и всему гражданству небезызвестно, ни секретаря, ни в должности оного никого не имеется, а находится только один канцелярист, да и тот по крайней нужде, за неимением к тому из других кого б достойных опре­делить, до сего писал левою рукою, а ныне и тою с нуждою владеет»1. Недостаток специалистов пытались восполнить лю­быми способами. «А ныне, как видно по крайней уже необходи­мости, находится в пищиках из ссыльных, определенных в цех, каковых в силу законов и до путать не должно...»2. Поэтому документы земской избы и магистрата представляют из себя в большинстве случаев набор непонятных значков, отдаленно на­поминающих классическое начертание букв русской палеогра­фии второй половины XVIII в.

Впрочем, среди приказных встречались и такие, которые увлекались изящной словесностью и даже кропали в свобод­ные от канцелярской службы минуты стишата. Представим картину: темное холодное зимнее утро, в каморе земской избы потрескивают дрова в печи, желающих посетить присутствие не наблюдается, при неровном свете свечей за столом мается усатый молодец, не совсем здоровый по причине вчерашнего возлияния. После долгих размышлений он берет в руки перо и начинает водить по чистой стороне листа, временами поднимая голову, задумываясь и зачеркивая уже написанные строки. Затем, видимо, по невнимательности лист этот среди прочих был подшит к делу, которое, пролежав в архиве более двух веков, донесло до нас плоды творчества безвестного рифмоплета:

«По милости отца – всея твари творца
Не пить было винца до смертного конца.
Заповеди божия не содержал:
Увидел вино, задрозжал.
Ох, тяжко согрешил,
С постели скочил
В вине уз замочил»3

Проблема пьянства среди подьячих, пожалуй, стояла не менее остро, нежели кадровая. Среди документов выявлен магистратский указ, согласно которому жалованье канцеляри­стов Алексея Сизых, Ивана Литвинцева, копеистов Михаила Заборского, Ивана Леканова, Ивана Наумова, Петра Мясных, Якова Головина и пищика Дмитрия Колюкалова надлежало отдавать не им лично, а матерям и женам во избежание его «пропития».

Вообще, надо сказать, борьба за общественную трезвость – это отнюдь не особенность века XX. Из Иркутского магистрата время от времени исходили гневные указы об отвращении обывателей от пьянства. Процитируем дословно один из самых интересных:

«...Как де из подаваемых к его превосходитель­ству [губернатору Ф. Кличке] ежедневных от полиции репор­тов часто усматриваются валяющиеся по улицам от пьянства люди, которые к сохранению их жизни хотя и берутся в поли­цию, но за всем тем не пресекается сие беспутство, но даже и жизни лишаются. Как прошедшей ночи найдено пьяных два человека, из коих один умершей – в пустом доме купца Степа­на Игнатьева за заплотом в огороде, который свидетельствован городовым лекарем. Оказалось, что... оную смерть ни от чего иного получил, как от неумеренного пьянства. А другой – цехо­вой Козьма Амосов столь безмерно был пьян, что с великою нуждою могли ево от таковой же смерти отлить в полиции водою. А купец же Слатин вседневно в пьянстве обращается... Сей вкоренившейся в людях вред должен истреблен быть ничем другим, как неусыпным сего магистрата присмотром, ибо сей в людях вред ничего другого не составляет, как общественное поношение и гнусную срамоту»4.

Если практически все городские службы от «ходоков» (т. е. рассыльных) до президента магистрата являлись обществен­ными (выборными или очередными) и не оплачивались, то приказные, хотя в ряде случаев и выбирались к должности, получали фиксированное жалованье, которое зависело от про­фессиональной пригодности и квалификации. Размер его, од­нако, оставлял желать лучшего. В 1777 г. магистратскими приказными была предпринята попытка в ультимативной фор­ме потребовать прибавки. Тринадцать человек заявили, что в противном случае они уйдут со службы. Любопытно, что в списке есть четыре человека, за которых жалованье по указу магистрата получали их жены.

Увеличение, даже незначительное, размера жалованья было сопряжено с рядом сложностей, главная из которых заключа­лась в том, что выплачивалось оно из так называемой «мирс­кой суммы», т. е. из средств, собранных с посадских (с 1775 г. – купцов и мещан). Размер этого сбора определялся на год вперед и ни магистрат, ни земские старосты не могли по своему усмотрению менять его. Даже заранее оговоренный размер взносов получить бывало крайне непросто. Часть горожан пред­ставляли собой крайне мобильную группу, для которых разъез­ды «по острогам, слободам и деревням для купечества и работ», а также участие в морском промысле на Тихом океане были источником средств существования и носили систематический характер. Другие постоянно жили за пределами Иркутска (так образовались Невидимова, Бархатова, Кочерикова и многие другие заимки) и, несмотря на все предписания, возвращаться в город, чтобы заплатить подушные, мирские и прочие сборы, не соби­рались. Третьи, хотя и жили в Иркутске безвыездно, были «к платежу безнадежны».

Помимо низкого жалованья существовали и другие причи­ны для увольнения от подьяческой службы. Причем, инициа­тива могла исходить, как сейчас бы сказали, и от работодате­ля: «За нерадение ево в делах и леностию», «за головной бо­лезнью и мал ослышанием», «за неспособностью и болезнью», «бывает нередко в пьянственном поведении» и т. д. Подканце­лярист Иван Литвинцев, 40 лет прослуживший в магистрате, отставлен был от дел по личной просьбе в виду преклонных лет: «...С прошлого де 1744 году июля с 1–го находился он в бывшем иркуцком губернском, а после того и в городовом магистратах даже до сего 1784 году июля до 1–го числа при писмянных делах с награждением безотлучно. А сего ж 784 году июля с 1–го по определению иркутцкого городового ма­гистрата определен он к разбирательству архивы, у коих и по­ныне находится безотлучным с получением от иркуцкого го­родового магистрата сорока восьми рублев, у которого служе­ния за старостию ево лет быть весьма неспособен, от чего и пришел в крайнее изнеможение и убожество...»5 Федор Медведников освобожден был от службы «в разсуждении отца ево коммерции». Копеист губернского магистрата мещанин Сте­пан Тюрюмин уволен также по личной просьбе «дабы по уволь­нении удобнее по молодости ево мог комерцыальным обра­щениям обучиться и от оного иногда притти в купеческое зва­ние»6.

Подьяческая карьера в общественном управлении, как ви­дим, не отличалась особой престижностью. Купцы, мещане и цеховые, привлекаемые к такого рода канцелярской службе, не выходили из тяглого сословия. Получаемое жалованье, явля­ясь единственным источником дохода, вместе с тем давало возможность платить подати. Самая высшая безклассная дол­жность, какой можно было достичь на приказной службе в структуре городского общественного управления, был канцеля­рист. Существовал также термин «с приписью канцелярист», бывший своего рода анахронизмом. Сохранился он с тех вре­мен, когда листы одного документа не брошюровались, а под­клеивались один под другим в длинную бумажную ленту, об­разуя так называемую «волокиту». Чтобы невозможно было незаметно изъять неугодные листы, заменив их подложными, в местах склейки расписывался «с приписью канцелярист». Прак­тика «приписи» отчасти сохранилась и применялась в сброшю­рованных документах, особенно, если они были «интересными», т. е. представляли финансовый интерес для государственной каз­ны: описи казенного или конфискованного частного имуще­ства, ведомости цен, книги подушного сбора и т. д. В этом случае канцелярист заверял, скреплял своей подписью каждый лист, разбивая должность и фамилию на слоги, например: «кан – це – ля – рист – Ва – си – лий – Ба – же – нов». Если листов было больше, та же самая надпись повторялась несколь­ко раз. Такой автограф получил название «скрепы». На после­днем листе под всем текстом подпись дублировалась целиком: «канцелярист Василий Баженов руку приложил».

Магистрат, земская и цеховая избы являлись самым низ­шим звеном в бюрократической системе, что в значительной степени определяло пренебрежительное отношение к ним со стороны служащих более высоких по статусу учреждений. Со­хранился рапорт земского старосты Чуракова о «непорядоч­ных поступках» канцеляриста Нерчинского горного началь­ства Якова Терентьева, который пришел в земскую избу «пьян и немало шумел, коему выборным Дудоровским и старостою Чураковым и объявлено было, чтоб он естьли дела никакого нет, вышел вон, а еегьли дело какое имеет, то б пришел и объявил трезвым образом, но он напротив того бранился сквер­ною матерною бранью...»7.

Нередки были «неучтивство, непорядки и угрозы» со сто­роны обывателей. Доходило до того, что земские старосты вынуждены бывали обязывать горожан подпискою: «в том, что приходя во оную земскую избу, никаких неучтивостей, сквер­нословия, пред командирами брани и непристойных всяких между собой порицаней, а особливо же ослушания и противностей команды не чинить, и никакими угрозами не угрожать, и ничем не хвалиться...». Нанесение, впрочем, канцелярским служащим вреда, даже морального, каралось достаточно жест­ко, так, например расходчик Петр Чизухин был бит палками за публичную «непотребную скверную брань» в адрес копеиста Якова Головина.

Сами приказные также могли быть наказаны, к примеру, за несвоевременное исполнение распоряжений (не важно, по какой причине) вышестоящего учреждения – вплоть до содер­жания под караулом «денно и ночно» до тех пор, пока необхо­димые бумаги и ведомости не будут соответствующим образом подготовлены и оформлены. Был случай, когда истец по су­дебному делу крестьянин Федор Греченин «неведомо куда бе­жал», дело осталось нерешенным, а пошлинные деньги были взысканы с «присутствующих» словесного суда, в том числе и с копеиста8.

Недостаток квалифицированных кадров и отсутствие четко отлаженной системы делопроизводства в учреждениях обще­ственного управления приводили к тому, что бумаги, особен­но те, в которых миновала надобность, хранились неподобаю­щим образом: подшивались небрежно, а то и вовсе лежали вперемешку, не всегда составлялись реестры. Документы бро­шюровались по годам по мере их поступления или отправле­ния, таким образом, получалось, что бумаги, относящиеся к одному и тому же делу, оказывались в разных частях одной книги (а в ней от 500 до 1 500 листов) и даже в книгах–сборни­ках за другие годы. В случае, если поступал запрос вышестоя­щей инстанции о предоставлении каких–либо сведений, начи­нался форменный аврал по их поиску, к которому привлека­лись и обыватели, делались попытки разобрать документы, подшивки, составить опись. Каков был результат и был ли он, сказать трудно, поскольку спустя некоторое время ситуация повторялась. Известен случай, когда по указу Главного магис­трата понадобилось уточнить год открытия в Иркутске рату­ши, однако это оказалось совершенно невыполнимым, посколь­ку к 1760–м годам документы более чем сорокалетней давнос­ти оказались утеряны.

Не исключено, что некоторые документы могли изыматься или уничтожаться сознательно. Весьма подозрительно выглядит объяснение земских старост следователю Крылову, что де не могут найти потребных ему документов о кабацком сборе. Как заметил уже в веке XIX архимандрит Мелетий по другому, впрочем, поводу: «А по случаю какой–то грозной ревизии... архив был спущен в Ангару...»

Попытки обеспечения сохранности документации сводились к введению некоторых незначительных изменений, к примеру, «постройке архивного шкапу», починке печей, ремонту слюдяных оконниц. Одно из первых наиболее значительных мероприятий, направленных на упорядочение делопроизводства и хранения документов, относится к 1783 г., когда присутственным местам, в том числе относящимся к общественному управлению, велено было содержать архивы, иметь описи и реестры дел. До того времени в магистрате «…от давных лет таковыя дела складываны в имеющейся под сим магистратом анбар, а некоторые и по зделанным для того ящикам, из которых не только архивным порядочной описи, но и между канцелярскими служительми, то есть бывшими и ныне находящимися повытчиками тех описей не предвидится, без коих теперь, какое количество окажется переменных много требующих дел, присутствующим сего магистрата знать не можно». Многолетние залежи дел и документов предписывалось разобрать и составить описи в течение трех месяцев силами четырех человек (два «повытчика», канцелярист и копеист). Причем, в первой половине дня они должны были заниматься текущими делами, а после полудня – архивными. Для «наблюдения и принуждения» был приставлен ратман магистрата Михаил Обухов, в обязанности которого также входил сбор ежедневных отчетов о проделанной работе и пред­ставление их магистрату.

К 1780–м годам относится и попытка организовать подготов­ку кадров. В 1780 г. следует указ магистрата о выборе двух малолетних детей для обучения приказным делам со следую­щей мотивировкой: «чтоб малолетные не токмо пожиточных, но и бедных людей гражданских жителей дети читать и писать и арихметике или цыфирного счисления обучались, и для того при церквах или где пристойно учредить школы, чтоб такие малолетные, а особливо бедных граждан дети, от которых впредь граду польза и вспоможение может быть без обучения в не­потребства, в какой–либо вред граду не возрастали»9. Когда обсуждался вопрос об открытии в Иркутске школы, был со­ставлен список купцов и мещан, имеющих детей. В нем ука­зывался возраст ребенка, и ставилась отметка, желают ли роди­тели отдать его в школу. Среди прочих встречались и такие записи: «Оной Нечаев отдает в школу десять рублев, а сына желает обучать собою». Помимо книг и учебных пособий пред­полагалось выписать и 50 экземпляров прописей, «показыва­ющих совершенство и красоту букв и слогов... в пользу любя­щею чисто писание юношества». Содержание школы вменялось в обязанность городскому обществу на свои средства, а потому, стремясь максимально сократить общественные расходы, обыватели всячески противились ее открытию, выписыванию книг, присылке из столицы учителя.

Обеспечение деятельности общественного управления (по­мимо выплаты жалованья, еще и покупка бумаги, чернил, сур­гуча, свечей и т. д.) из мирских сборов привело к тому, что бюрократия, достигшая в XVIII в. в государственном аппарате достаточно высокого уровня, в общественном управлении не была столь всеобъемлющей и всепроникающей. Широко практиковались так называемые «словесные суды», рассматривавшие мелкие финансовые споры между обывателями по устному за­явлению. На бумаге фиксировались лишь суть жалобы и выне­сенное решение.

Вместе с тем, составлялись документы, которые с высоты нашего XXI в. нельзя назвать иначе, как шедеврами бюрокра­тической мысли. Хотя, если разобраться, все они имеют вполне объективное и логичное объяснение.

Так, по реестру документов за 1769 г. значится указ «о неядении в присутственных местах рыбных пирогов»10. Вызван же он был простой житейской ситуацией. Купцы Иван Байбородин и Михаил Резанцов совместно с пищиком Анисимом Квасниковым, запершись в помещении словесного суда, на подьяческом столе ели рыбный пирог. Соответственно воз­ник вопрос: только ли ели они за закрытой дверью? А может, по злому умыслу, изъяли какой документ или исправили в свою пользу? Ведь случаев умышленного с корыстной целью уничтожения или кражи документов было предостаточно. Весь­ма показательно вынесенное по делу решение: подьячего Квасникова «за запор в судейской каморе и купцами Байбородиным и Резанцовым и за допущение их к ядению рыбного пи­рога в страх и в воздержание другим о неупотребление оного яко в присутственном месте учинить при собрании того сло­весного суда подьячих, сторожей и денщиков наказание батожьем». Купцам Байбородину и Резанцову предписывалось «к воздержанию о неупотреблении в присутственном месте... рыбных пирогов, а чтоб они удовольствие пищею себе достаточно имели в домах своих или на рынках...»

Существовала также практика запрета в летний период то­пить печи, как в присутственных местах, так и в обывательских домах и даже их опечатывания. Если вспомнить, каким страш­ным бедствием были для деревянных городов пожары, когда даже упоминание о них в официальных документах всегда (!) сопровождалось оговоркой «от чего боже сохрани!», системати­ческие запретительные указы не кажутся такими уж нелепыми.

Существовал официальный запрет мещанским вдовам без ведома магистрата выходить повторно замуж за военнослужа­щих, который объясняется также достаточно просто: вплоть до следующей ревизии вдова должна была платить подати за своего умершего мужа. Выйдя замуж, допустим, за солдата, она переходила в категорию неподатного населения, а недо­имку за первого мужа приходилось погашать в силу круговой поруки мещанскому обществу.

Начиная с 1787 г. магистрат и вновь учрежденная городс­кая дума долгое время не могли поделить между собой полно­мочия. Хотя теоретически предполагалось, что к думе отойдут хозяйственные вопросы, а к магистрату – судебные, они по многим вопросам дублировали друг друга. Соответственно в два раза увеличивался штат приказных. Земская изба попадала в двойное подчинение, что усугубляло канцелярскую путани­цу и делопроизводственную неразбериху.

После введения в 80–х годах в Сибири «Учреждений для управления губерний 1775 г.» и открытия наместничеств, по­явились новые должности и открылись новые присутственные места. Значительно вырос бюрократический аппарат, состояв­ший теперь не только доморощенных самоучек, но и канце­лярских служащих, прибывших с начальством из европейской России. Передача неоконченных дел по принадлежности из одного учреждения в другое, а зачастую — и обратно, приводила к затягиванию их на неопределенный срок, многократной пересылке по инстанциям. Многолетние путешествия, особенно следственных дел, по канцеляриям и присутствиям нередко заканчивались только со смертью обвиняемых, потерпевших и свидетелей. Стараниями десятков канцелярских служащих написано, аккуратно подшито и сдано на хранение в архив огромное количество документов. Даже незначительная их часть, До нас дошедшая, представляет собой колоссальный пласт источников по истории Иркутска и Сибири.

Воздадим должное бюрократизму и поблагодарим бюрокра­тов за их нелегкий труд на благо исторической науки.

Читайте в Иркипедии:

  1. Иркутская воеводская канцелярия (приказная изба)
  2. Развитие городского управления и хозяйства в Иркутске до 1917 года
  3. Становление городского самоуправления и общества в Иркутске

Примечания

  1. Государственный архив Иркутской области (ГАИО), ф. 70, oп. 1, д. 5, л. 63.
  2. Там же, д. 23, л. 429.
  3. Там же, д. 42, л. 647.
  4. Там же, д. 25, л. 1311.
  5. Там же, д. 32, л. 113.
  6. Там же, д. 31, л. 12–14.
  7. Там же, д. 16, л. 932.
  8. Там же, 6а, л. 434–435.
  9. Там же, д. 25, л. 268–272.
  10. Там же д. 10, л. 509.

Выходные данные материала:

Жанр материала: Научная работа | Автор(ы): Василенко М. В. | Источник(и): Сибирский город XVIII – начала ХХ века : Сб. статей / Сост. В. П. Шахеров. Вып. VI. – Иркутск: Оттиск, 2006 | Дата публикации оригинала (хрестоматии): 2006 | Дата последней редакции в Иркипедии: 26 марта 2015